"Две девицы под окном
Ели третью - ом-ном-ном!"
(Народный перефраз Пушкина)
Эту историю я не раз слышал от древней старушки - дворянской дочери и большой любительницы мистики, кладбИщ да кладбищенской историй, что жила на самом верху нашей улицы в городе, где я прожил от рождения - и до 90-х годов. Ввиду того, что нечто схожее упоминается в известном романе барона Олшеври "Вампиры", я полагаю - автор был с нею знаком.
Сверх того - до эпического разорения кладбищ нищими гражданами во время кризиса 90-х, когда большинство старых памятников было вырыто и продано за гроши, доказательства правдивости сего повествования мог видеть всяк, дерзнувший залезть в старую, заросшую сиренью и терновником, часть погоста. Я полагаю - история эта возникла не на пустом месте - независимо от того, верим ли мы в её "волшебную составляющую" или нет. Так или иначе - легенда перед вами.читать дальше
Жил, будто, в нашем городе некий богач. Не дворянин, вроде, но имел добра столько, "що й не кожен пан має".
Оно и немудрено - он был купец и торговал не с кем-нибудь, а с Америкой - морем.
А дело было в двадцатых годах прошлого, то бишь - девятнадцатого века - вскоре после восстания декабристов.
Сам он был местный и из самой захудалой голоты: то ли сын чернорабочего, то ли батрака. Иное важно: тянуть родительскую лямку он не пожелал и ещё "шкетом" сбежал на юг, но не сгинул там средь босяков, как иные искатели счастья, а устроился юнгой на торговый корабль, потом стал матросом, потом - боцманом, а потом - и капитаном. И хозяин его так отличал, что, умирая, завещал ему один из кораблей и деньги на почин дела. Что наш герой и сделал с величайшим успехом: говорят - ему и сорока не было, когда он для родни своей купил в городе дом - и не где-нибудь, а на Елизаветинской слободе (той, что во дни моего рассказа именовалась проспектом Робеспьера) - средь гордых имений местного дворянства, старых польских панов и новоиспечённых фабрикантов (в городе как раз отгрохали литейный завод, в наши дни именуемый Механическим).
Надо сказать - в городском "свете" он был принят едва ли не с восторгом: и дворяне и фабриканты остро нуждались в деньгах - вторым вечно был нужен займ, а первые просто любили кутнуть от чужих щедрот. А герой наш был щедр несказанно - когда в городе объявлялся: несмотря на богатство, он по-прежнему любил сам стоять за штурвалом корабля. Во время одного из своих путешествий, ещё будучи молод, где-то во Французской земле он спас от бесчинств Якобинского террора юную аристократку - и она не только стала его женою - но и разделила с ним страсть к морским путешествиям.
Не одно странствие прошли они разом, говорят - барышня эта научилась кораблём править, что заправской шкипер и торговаться, как опытный карго. Одна беда - детей у них не было. "Но все умирали, бедняжки. Губил их морской простор" - так описал однажды Киплинг в "Мэри Глостер" похожую историю.
И вот однажды им наконец повезло: дочь родилась. Если верить легенде - в море. Но детство она провела, само собою, на суше - в окружении бабушек-дедушек-дядек-тётек и прочих купцовых родичей, а также и отца с матерью, что дочурки ради оставили мореплавание.
Росла она ребёнком тихим да стеснительным - лет до одиннадцати, наверно. А потом и её, и родителей стала заедать тоска, по-тогдашнему - "меланхолия". Родители скучали за морем и живым делом, тем паче, что из-за войны 12-го года дела их пришли в некоторое небрежение, а что томило "панночку" - один Бог знает. В конце концов и купцу с женою невмоготу стало: и после родительского благословения они таки-сорвались в моря поправлять пошатнувшуюся торговлю. А дочь осталась на попечении родных да уймищи книг.
Легенда гласит, что раз за разом, возвращаясь из плавания, купец с женою обнаруживали, что дочкина меланхолия не проходит и на вопросы она отмалчивается. Лишь на шестнадцатом году она удостоила родителей ответом.
- Хочу быть королевой! - заявила барышня.
- Пошто это тебе? - удивился отец.
- Что бы все меня уважали!
- Да ты и так королева! Не веришь? В банке спроси!
- Может, для банка оно и так, да только банкиры не людей - деньги уважают. А вот приятельницы мои с тем не согласны. Для них я - "простушка от сохи", и для родителей ихних - тоже.
- А ты купи им что-нибудь. Платье, например, закажи у модного портного - мигом королевой провозгласят! Они ж такие, знатные да гоноровые, пока кошель не откроют. А как откроют - всякому ясно: "вельмышановный пан - мидяк, порты та й у дирках жупан".
- Много ли проку в уважении за монету?
- И то верно. Стоит ли искать у них дружбы - они же лишь с виду "як сычи надути" а сами меж тем в двух шагах от той самой сохи, которою тебя стыдят?
- Так ведь другие, у которых денег больше, тоже в мою сторону не посмотрят!
- Ну это кто как... Если с головой - посмотрят, а безголовых нам и даром не надо.
- Тебе легко говорить. Ты - миллионщик, лишь с иноземцами головастыми якшаешься - да все они за тридевять земель, а мне здесь - каковО слушать уговоры твоих должников и их же злобный шёпот за спиною? И нету тут других, понимаешь, нету! Либо знать без денёг да головы, либо болтуны политические, что только и мечтают за декабристами в Сибирь загреметь. А настоящие паны - культурные да образованные - в мою сторону и не глядят. Хамка я для них! Деревенщина! Папа, ты всё можешь, сделай меня королевой - да хоть банановых островов!
- Ну уж скорее - кокосовых! - рассмеялся купец. - Бананы на морях не растут... Вот только не сделал бы я тебя королевою, даже если бы мог. Тяжела она, корона... И - опасна.
Вон, Людовика французского с Марией Антуанеттой - головы лишила. И этого - Карла английского не-помню-какого - тоже. Да и у нас - немногим легче. Петра Третьего табакеркой зашибли, Павла Первого - задушили... И счастья корона не прибавляет: Елизавета с Екатериною одинокими померли, да и Пётр Первый - уж на что был справный царь - опочил во цвете лет и толковых наследников не оставил. Думаешь, раджи индийские да вице-короли всякие легче живут? Как же! Да ты сама, небось, читала и всё это получше моего должна знать...
Разве что королеве английской позавидовать можно - и то лишь потому, что правит она не сама: пэры у неё есть, парламент... Тяжела власть для одних плеч, тут декабристы кругом правы...
- Всё равно - хочу быть королевой! Пусть не теперешней - так хоть древней. Вроде царицы Сафской!
- Ну, это попроще. Хоть щас в фараоншы египетские провозглашу и такую маскараду учиним, что никто не засумлевается!
- Нет, этого мало! Корону хочу! Настоящую! Фараонскую!
- Никак невозможно! Они её из полотна крутили - истлело полотно за тыщи-то лет.
- Тогда - любую другую! Только - настоящую, такую, что королева древняя взаправду носила.
- Что ж, будет исполнено, барыня-сударыня. Чай, заданьице полегче, чем цветочек аленький раздобыть или туда-не-знаю-куда добраться. Будет тебе корона! Слово даю крепкое, купеческое!
И отправился отец дочке своей корону добывать. И добыл - в землях мексиканских у старателя-кладоискателя. Правда - не корона то была, а ожерелье из пластин золотых, литьём изукрашенных, грозных богов изображающих. Зато - доподлинно царское - такое в доколумбовы времена индейские цари носили.
Отвалил купец кладоискателю вдвое от запрошенного - и счастливый домой отправился. Правда, приключился с ней дорогой пренеприятнейший разговор с женою.
- Слыш-ко, продай это ожерелье ко всем чертям! Или в музей сдай.
- Отчего так? Дочь-то наша о таком только и мечтает.
- Сон мне был. Страшнее смерти! Будто стою я на вершине одной из пирамид мексиканских, вся в золоте да перьях, в руке у меня - нож стекла чёрного, а предо мною - люди. И я у них из груди заживо сердца вырезаю...
- Да ладно тебе, это всё байки того испанца из конторы, что он позавчерась рассказывал.
- Не байки то...
- Знамо дело, не байки: ацтеки до Кортеса всякий ужас творили... Да только ожерелье наше тут при чём. Оно ж в земле найдено, ему невесть сколько лет, в те дни никаких ацтеков и в помине не было!
- А вот и были! Потому что перед сном я ожерелье это как раз примеряла. Верчусь перед зеркалом - тут-то меня сон и сморил. Словно обморок! Как на кровать легла - не помню. Зато помню, что ожерелье то во сне на мне было. И теперь как вспомню - бежать охота.
- Беги лучше сюда, милая моя супружница! - улыбнулся на то купец. - К окошку поближе. В такой духотище не то, что у человека - у быка обморок случится может, а после баек тех страшенных - чего не привидеться.
Да только ерунда всё это - мы с тобой такое прошли - нам сам чёрт не страшен, не то, что безделушка золотая. Что б там те индейцы не вытворяли - теперь это дочкина забава, не более.
Успокоилась жена - да не успокоился кок корабельный, приятель старинный - негр, коего купец из рабства выкупил.
- Не след с тем ожерельем вожаться, - ворчал он. - Кровь на нём, мУка смертная да слёз - море. А может - и не только слёз...
- Да что ты городишь, друг сердечный? - удивился купец. - Тебе ль старой крови бояться - сам-то не меньше видывал!
- Может, и видывал, - гнул своё негр, - да не такое. Чуется мне нечто: словно змея под колодою, злоба лютая спит в злате том. Продай его, дружище!
- Да сговорились вы, что ли? Как я дочери в глаза погляжу, что скажу-придумаю? Был, значит, венец королевский у меня в руках - да я сбыл его, предчувствий испужавшись?
- Старики говорят: не буди лихо, даже если тихо...
- ...И сидят безвылазно по утлым избам своим, да носу наружу казать бояться! - по-своему закончил мысль кока купец. - Да только мы не из того теста и не тем пальцем деланы, потому-то и в золоте, пока трУсы - в лыке! Неча бояться и справжней опаски - не то, что россказней бабьих! И дочери моей бояться неча, так как наследница она мне и всему делу продолжательница!
На том и порешили.
Привёз купец ожерелье, дочери вручил - восторгов было: ни в сказке сказать, ни пером описать! Одела она его - ну чистая королева! Ещё и наряд себе заказала индейский - сама она по книгам учёным его нашла да под себя приспособила.
Дождались балу-маскараду, в тогдашние года такое часто устраивалось. Вышла на него дочь купеческая в наряде индейском да с ожерельем на шее - все так и ахнули, а дознавшись, что ожерелье то - подлинно-царское, провозгласили парни из офицерского училища барышню королевой всех народов индианских да земель заморских.
Одна лишь конфузия приключилась - сомлела на балу барышня, чего раньше с нею не было.
Отец - к ней, а она: ой, душно здесь. А может - вино в голову ударило, я тут его попробовала малость - и за ожерелье держится.
Отец ей: уж не давит ли тебе вещица индейская?
Она: нет, не давит, глянь, свободна совсем - но ожерелья не отпускает.
С тех пор частенько барышня в наряде индейском хаживала, что не особо кого удивляло, Время было такое - причуды народ любил. А вот с ожерельем и вовсе не расставалась - даже спала в нём, что, опять же, никого не дивило: ну, понравилась девице безделушка редкостная - с кем не бывает...
Вот только появился у девицы обычай странный: неведомо с кем в голос советоваться. Отец её с матерью даже встревожились слегка: мол, а вдруг то расстройство какое?
Да только девица на вопросы смеётся: полно вам, маменька-папенька, воображение то, замечталась я, балуюсь.
И ещё кое-что неприятно поразило купца. Однажды пришла дочь его с ассамблеи с брошью яхонтовой красы невиданной, и на вопрос ответствует: так мол, пустое, один молодой человек подарил.
А потом узнаёт купец - брошку, драгоценность фамильную ту парень у матери из шкатулки похитил, в бесчестье себя введя. И, что интересно - позже божился-каялся, что не иначе - бес его попутал. Как услыхал он однажды, что брошка та, что на балу сестра его одела, деве по нраву - так и затмение ему на разум нашло.
Купец дочь свою за то, что парня не спросив, подарок приняла, корит по-отечески: мол, не дело это, людей во искушение вводить. А если кто дуром тебе не своё дарИт - такого застыдить след.
Дочка, вроде, согласна, а у самой в очах бесенята аж бегают. Неуютно стало купцу - но после он рассудил: во-первых - дело молодое, глупая она ещё, мало что повидала - вот мудрость и не ценит.
А во-вторых - нешто сторож она всяким недорослям? Им-то пора и своё разумение иметь...
Меж тем отец с матерью вновь отбыли в моря, а как воротились - матушка купца ему и докладывает: переменилась девица несказанно! Раньше всё дома за книжкой сидела - а теперь балы за балами, и парням голову кружит - да к себе не подпускает. Кампания у неё образовалась особенная: сплошь девки молодые дворянского звания и она средь них - первая. А ещё чаще балов собираются они на дому у одной ейной подруги - той, у кого родители пол-года назад разом померли, а вот чего они там творят - то неведомо.
- А чего это у подруги той родители разом померли? - удивился купец. - Неужто мор был в городе?
- Не-а, не мор. Лекарь бает - грибами отравились, до грибов они были крепко охочи. Одна дочь ейная и уцелела, так как в тот день на балу была. Да только нешто это важно? Ты бы лучше о дочери своей подумал, олух!
- Да чего тут думать: бавятся девки, дело молодое. А что без парней - тем краше: рано ей замуж-то, мы, чай, не голодранцы какие, что б дочкиным браком дела поправлять. Пусть уж лучше присмотрится барышня, как след: к жениху толковому да справному - иначе на кого я дело оставлю.
- Так-то оно так, да только вдруг они там в политику ударились, на манер декабристов?
- Да что ты за глупость говоришь, маменька! Моя дочь - и в политику? Да быть такого не могёт!
Тем не менее купец дочку расспросил: и про подружек и про политическую часть. И ответ был таков: не-а, к политикам мы равнодушны. А что деем: да читаем, бавимся, в карты играем, пасьянсы раскладываем, а более всего - наряды изобретаем.
Купец глянул - и правда: все подружки дочери его в индейском щеголяют, в каменьях да перьях и платьях чужедальнего покроя. Отлегло у него от сердца - и с лёгкою душою отправился он сделки чинить по своей торговой части.
А как вернулся - пуще прежнего насела на него маменька: ой, чую лихо, лихо чую!
Он к ней: чего, мол, стряслось?
А она: из-за внучки моей, дочки вашей, четыре дуэли произошли, трое юнкеров из офицерского училища во гроб угодили!
- Вот идиоты! - возмутился купец. - Мало их в детстве пороли, охломонов! Где ж это видано - из-за дури молодеческой душегубствовать!
- Так это ещё не всё! - наседает мать. - Инженер с литейного запил а после и вовсе удавился да записочку оставил: мол, от несчастной любви ко внучке моей!
- А вот это - потеря, - вздохнул купец. - Знавал я того инженера, толковый человек... был. Что ж он струсил так: нет - признаться, а там: была не была, а заместо - в вине утоп да спьяну руки на себя наложил.
- Так признавался он! И сам написал и люди говорят.
- И что: отказала, а он - в кабак?
- Кабы так! Сперва ответила благосклонно, а после - люто высмеяла она его! И тех дурачков из офицерского, кстати - тоже! Да что там смех - она и после похорон над ними потешалась: мол, жили грешно, да померли смешно!
- А вот это - плохо! Поговорю я с ней и жене своей об том расскажу.
И - поговорил, да только не заладилось у них.
Отец ей: Не гоже, дочка, над людьми изгаляться, тем паче - над теми, кому понравилась ты. А уж тем паче не можно над смертию чужой хохотать. Да и сердца разбивать преднамеренно не годится - то лишь древние индейцы окаянные из живого человека сердца рвали, а христианину такое и на словах делать безобразно. Куда делось твоё доброе сердечко, доченька?
А она: куда делось - сам знаешь, папенька. Укатали Сивку крутые горки, до печёнок достали горе-ухажёры! Одним лишь золото твоё подавай, другие спят и видят, как бы меня титулом дворянским осчастливить и, опять же - за миллионы в обмен, у третьих просто ветер в голове, а четвёртых - хлебом не корми, дай только пострадать, как этому... Вертеру из романа господина Гёте.
- Да уж, задачка... - вздохнул купец. - Сочувствую я тебе, доченька! Но всё равно: пожалей дурней, не дай им самих себя да друг друга со свету сжить, а коли то невозможно - так хоть сама об кровь их не замарайся.
- Уж постараюсь, папенька!
Вновь успокоив сердце, поехал купец с женою до Петербургу по торговой надобности. А как вернулся - в городе шум да гам да тарарам! И уже не мать старая - а начальник полиции зовёт купца в гости - о дочери его порасспросить. Тот: что да как? - а начальник прежде попотчевал гостя чайком с пирогами, а после - говорит таковы слова:
- Уж не знаю, с чего и начать... Дело тут у нас приключилось шибко странное: юнкер застрелился. Оно, в общем-то случается средь благородных отпрысков нервической натуры, да только он записочку оставил - весьма занимательную...
- А в записке - что? - спросил купец.
- Да бред сивой кобылы в записочке - так доктор говорит, а я - подтверждаю. Истерическое расстройство, душевная хворь, да только прежде, чем в полицию попасть, записка та не одни руки прошла. Читали её и сослуживцы юнкера того, и учительница аглицкого языка, а главное - мать евойная: парень-то из местных. И взбудоражило прочитанное весь суеверный народ, какой в городе есть!
- Да что ж он там написал, нервическая душа?! - не выдержал купец.
- А написал он следующее: мол, долго и настойчиво добивался он внимания девицы одной - вашей доченьки подружки. Долго он её порог оббивал, честью да на крови клялся: мол, ради тебя, свет очей моих, жизни не пощажу!
И в конце концов сжалилась над ним барышня - и пообещала представить "царице-жрице": так по его словам подружки те хозяйку дома кличут.
Приходит он в дом, где они девичник свой учредили, они ему настою какого-то налили, он выпил - и чудо с ним стряслось. Окромя девиц да кавалеров ихних - там таковых, по его словам, немного, но - есть, увидал он самых всамделишных индианцев - страшных да кровожадных, черепами увешанных. А барышни хохочут: теперь разумеешь ты, с кем мы тут общаемся?
По ихним словам, индианцы те - вроде призраков, но лишь - вроде. Простым глазом их не видать и из себя они неощутимы - пока сами иного не захотят. А вот тогда можно их и зрить - и сами они много чего сделать могут: табакерку, там, открыть, аль из ружья стрельнуть. Потому как люди они. Бывшие, правда - вроде умрунов: цари да жрецы древней державы индианской, что пирамиды строили, да у пленных во славу богов своих окаянных - сердца вырезали.
А вновь явились они в мир потому, что стали их те девчата с ребятами кормить, а едят те духи-призраки, как и встарь: жизнь да сердце человеческое. А за то, мол, с них польза великая: кого хош, напугают, пришибут, аль внушат чего во сне - так, что человек на то становится способен, от чего его ранее совесть аль осторожность удерживали.
Крепко перепугался парень, и ну - в двери, да дорОгою на индианца налетел и на ковре растянулся. А девицы хохочут: мол, поздно спохватился. Говорил: жизни не пощажу - вот и отдавай жизнь! Да не свою - ты нам для иного потребен. Жрецом станешь да оком нашим: в училище и за пределами. Ты царям индейским - жертву: жизни чужие, а они тебе - покровительство тайное, могучее, а в грядущем, ежели служить верно будешь - и бессмертие в виде духа-призрака!
И отпустили парня подумать, а подумав - слово на стене написать: "да" аль "нет" - духи-призраки, мол, прочтут. Там у него, кстати, в нумере вся стена "нетами" исписана.
Да только право на отказ обманом было. Уходили его духи-призраки: являться отовсюду принялись да вещи в воздух вздымать - не прогонишь, не спрячешься.
А после и "царица-жрица" пожаловала, пишет парень - из стены вышла, и говорит:
- Теперь убедился, что назад тебе дороги нету? А если так - исполняй ритуал и - милости просим!
Что за ритуал - из записки непонятно: кровью залито место то, ещё и надорвано. В одном месте, вроде, что б духи его насильно отымели, в другом - чтобы он - их, в третьем - сестру родную, в четвёртом - убил кого из родичей, в пятом - ребёнка у бродяжки украл да зарезал, в шестом - дом поджёг, да с людьми, чтоб там сгорели, в седьмом... в общем - темно. Однако сдаётся мне - ритуал тот для каждого - свой, и состоит он в том, что бы человек самое для себя невозможное учинил: то, супротив чего сердце сильней всего восстаёт. Что б, значит, расколоть его, а вместе с ним - и душу христианскую.
Но так или иначе - после ухода царицы-жрицы написал парень всё вышесказанное - и застрелился.
- Ты в это веришь? - спрашивает купец.
- Нет, что ты, я - человек просвещённый. Вот только тёткам-бабкам дворянским да простому народу моё просвещение - не указ. Взбаламутился народ - не знаю, что и делать.
- Девчат допрашивал?
- Нет, что ты - поговорил по-отечески.
- И - как?
- Говорят: не в себе был тот парень, сам про всякие дива с привидениями им баял - от того они, от греха подальше, его и спровадили.
- А парни, что в гостях у них бывают, что говорят?
- В точности то же самое! По первому разу меня то удивило слегка: редко когда показания столь точно сходятся, память людская - не отчёт канцелярский. И, каюсь, приставил я к дому тому негласное наблюдение. Ты на меня за то не серчаешь?
- Не-а. Дальше кажи!
- А казать-то и нечего: барышни с парнями в фанты да картишки развлекаются, вполне чинно, хотя как по мне - фривольно слегка. Решил я всё ж наблюдение продлить и, чем чёрт не шутит, а вдруг они там опиумом балуются?
Да только не вышло. Трусить стали шпики мои: у одного, мол, крестик исчез, у другого - ладанка... ну как работать с такими, а?
- Да, сочувствую... А мне-то делать - что?
- Попридержи дочку, пока буза не уляжется. Пущай дома посидит, на её век балов да салонов хватит.
Сказано - сделано, хоть дочка купеческая и в чёрную ярость впала.
- Да где ж это видано! - кричала она. - Родной отец-родитель меня в доме запирает, словно сатрап в темнице! И почему? По навету кликуш оглашенных, во всякий вздор верящих!
- Да оно вроде и правда, - потупился отец. - Да только знай: ни в чём ни я, ни кто ещё из грамотных людей тебя не виним - не подозреваем! А что б из дома не выходить - предосторожность то, от темени суеверной.
- Ладно уж, убедил, - успокоила его дочь. - Хоть и горько мне идти на поводу всякой неучи...
И стал купец собираться назад, на этот раз - до Москвы. Дочь с собою звал, как то уже не раз бывало - да вновь отказала она, на мигрени сославшись. Уж совсем собрался ехать - да тут на ночь глядючи, таясь, аки тать, пришёл к нему начальник полиции.
- Худо дело! - объявил он с порога.
- Что, индианцы нагрянули? - пошутил купец.
- Да вроде того, слухай!
Ещё тогда, при первом нашем разговоре, не помянул я тебе об одной странной коллизии. Тот дом, коим подружка дочери твоей единолично владеет, был чин по чину оформлен ей в завещание незадолго до кончины родителей ея. Помнится, кто из приставов даже версию гнул: мол, неспроста. Ну да по причине той, что с того пира кучу народа от грибов слегла и в кадке с солением те грибы нашли - версию ту никто всерьёз не рассматривал.
А тут чегой-то торкнуло меня - и решил поглядеть я то завещание. Да не один, а со спецом, что по письму много чего про человека сказать горазд. Поглядел он на завещанието , с прочими письменами сличил - и вышло, что писал его человек в дурмане аль под мукой смертную, вот!
Только я от вести сей отошёл - является городовой: радый да бравый: всё, говорит - недели не прошло, а таборные цыгане улепетнули.
Я: чего это они?
А он: кажут - люди у них пропадать начали.
Ну я, ноги в руки - и к нашим, оседлым цыганам: мол, что за швах?
А они: таки-да, сбежали наши кочевые родичи именно потому, что пропал народ неведомо куда.
Я: а у вас пропадал кто?
- У нас - нет, а вот в городе... Мы об том первыми узнаём, потому, что ежель кто пропадает, "рагули" впервой винят жида, кто потолковее - масонов, те и другие - татар, а все вместе - нашего брата цыгана! Так вот, сообщаем: в последние года два уйма босяков, нищих да голоты сгинули, а куда - о том неведомо.
- Точно неведомо?
- Вот вам крест! Сверх того, ворожки наши - и те ничего сказать не могут. Не открывается даже картам тайна сия!
- Как такое услыхал, - продолжал начальник полиции. - Кинулся я распрошать городовых: не стало ли меньше в городе нищих да голоты?
Те: точно, стало, словно увёл кто.
Я - к лекарю: - не было ли каких увечий да хворей необычных?
Он: быть-то были - да не по криминальной части. Так, расстройства нервические, кликушеством прозываемые - чудятся барышням да мужикам неотёсанным всякие жахи: упыри, привидения, чудища демонические. Кой-кто вследствие истерии той умудрился от нервного удара в ящик сыграть. Кой-где даже слухи ходят: мол, кликушество заразно, хоть это науке сугубо противоречит.
- Дай-то боже! - встрял в разговор зашедший на огонёк "скотий лекарь", коего по науке ветеринаром кличут. - А вот у меня, похоже, мор. И нет, что б меня звать - втихаря дохлую скотину на мясо продают, а что товарный вид потеряло - шматуют до неузнаваемости и - на свалище.
- А точно ли то дохлая скотина? - обмер я.
- Да кто ж ещё? Знают, канальи, что мертвечина непродажна - вот и разделывают втихаря. Собаки с мяса того аж бесятся, неровен час - людской мор нагрянет, пора полиции вмешаться!
- Да уж точно, пора...
И под конец я одного из шпиков голотой обрядил - да наказал послушать, что на паперти церковной нищие бают. И узнал поболе, чем надеялся: и про то, сколько народу сгинуло, и про палец человечий, средь бросового мяса виденный, а уж слухов-то, один другого страшнее - немеряно!
- И теперь ты веришь в них: в призраков с индианцами?
- В призраков - нет, а вот в секту изуверскую - очень даже да, - значительно поднял палец начальник полиции. - И не кажи: мол, не бывает того... Очень даже бывает! Взять тех же хлыстов... Или, не к ночи будь помянуты, скопцов... А уж средь староверов такое попадается, что чертей пугать пора! Одни заживо в земле себя хоронят, другие друг друга жгут...
- Так то - от дремучести...
- Ага, как же! Во всякий вздор верит либо совсем уж тёмное мужичьё либо - напротив, вроде учёная публика. И примеров в истории - не счесть, и в сыскном деле - тоже.
- В общем, так: в городе орудуют фанатики-изуверы какого-то совсем бесноватого культа, они приносят в жертву людей, вроде как туги в англицкой Индии, и дочь твоя с подруженьками в сети секты той попала!
- Свят-свят, быть того не может!
- Может, увы и ах, ещё и как может! Проповедники-сектанты страсть как убедительны бывают! То ли взаправду бесы в них сидят, то ли то красноречие - от фанатизма лютого, ну, как у безумного - сила.
- А как же твое... за домом наблюдение?
- А толку-то? От таких лиходеев чего угодно ждать след, например - отвода глаз при помощи этого... гипнозу магнетического. Это точно есть: цыган спроси, они знают...
- Ты лучше покумекай: чего делать теперь ежели я прав окажусь? В монастырь как минимум загремит девка!
- Да, дела... А может, того - тормознуть дело?
- А вот и нет! Дочь твою отмазать - завсегда пожалуйста, а вот лиходеев оставить без наказания - не бывать сему! Пусть они и голоту да пьянь режут - да то тоже души христианские, не можно такого за так оставить! Так что еду я завтра в Киев, с бывалыми сыскарями совет держать: как обстряпать дело сие удивительное. В общем - не обессудь...
И ушёл в ночь начальник полиции. А на следующий день весть прилетела: погиб он. Лошадь понесла - да бричка переворотилась.
Вот тогда-то отвела жена купца в комнату дальнюю - и ну держать пред ним такую речь:
- Каюсь, подслушала я вчера твой разговор с начальником полиции и вот что скажу: прав он, а мы - дурни. От беседы той с меня словно пелена спала - и ясно стало мне: не дочь у нас любимая, а как есть чужой человек. Раньше я того словно не замечала, будто околдовали меня, а теперь вижу - всё: секреты девические, охи-ахи да слова ласковые - лжа!
А по правде - люто изменилась доченька наша, словно сердца у ней не стало вовсе, так что в версию о секте я верю. И хорошо - если лишь о секте!
- А о чём ещё? - возмутился купец.
- Об ожерелье индейском, в крови сполощеном - вот о чём! Всё россказни на этом сходятся: индианцы да кровь, кровь да индианцы!
- И ты веришь в то?
- Теперь - да! Знаю: наука, то-сё, не модно нынче в мистику веровать, да только не всё на свете изведано и не всё всегда было. Вот, например: были ли у римлян с греками рушницы пороховые, трубы подзорные, корабли с нынешним парусным вооружением? Не было! А знали ли они об электричестве небесном, молнией называемом? Нет - они её полагали Зевсовыми стрелами! Вот и выходит: что мы нынче суеверием считаем - запросто может быть - и науке не противоречить!
- Ладно, спорить не стану, хотя и чуднО се. А вот что делать с доченькой?
- Попа звать. Толкового!
- Ага, найдёшь его! Иной раз кажется мне: чёрный кок наш - наполовину язычник, понабожнее здешних попов будет. Да что там кок - иной пират иного попа обскачет!
- Всё равно - надо.
- Ладно, поищем...
В тот же вечер решил купец побеседовать и с дочкой своей любимой. Но натолкнулся на прыть да догадливость поразительную. Нисколько не удивилась панночка подозрениям начальника полиции, да хладнокровно всех их отмела, клеветникам приписав да охотникам за миллионами отцовскими. Что ж до индианцев с ожерелием - тут она и вовсе батьку добродушно на смех подняла: мол, какие-такие индианцы, когда ты меня в последний раз в индианском видел? А что до ожерелья - я, мол, и думать о нём забыла. Тяжкое оно, шею трёт - вот и лежит уж не помню - в какой-нибудь шкатулке: авось, маскараду дождётся.
Аж заслушался купец - и наново ей поверил. Одно лишь ему не понравилось: от рассказа о лютой судьбе полицмейстера дочурка и бровью не повела: никаких чувств, словно кукла фарфоровая.
Меж тем стряслось у купца в Киеве некое горе: то ли склад сгорел, то ли проворовался кто - и он поспешил дело да добро выручать. А как вернулся - застал дым коромыслом и сущий конец свету!
Как выяснилось, полицмейстер не к одному ему ходил: и хотя многие из родителей его вежливо прогнали, а иные - прогнали взашей - кой-кто выслушал и выводы сделал.
А ещё кой-кто таки-да - решил обратится ко святым отцам, и также недолюбливая казённых попов, попытал счастья по монастырям: подключать к делу монахов.
И монахи приехали, правда поначалу не вышло у них ничего. Парни с девчатами охотно каялись в мелких грехах и даже в блуде: как обычном, так и сапфического свойства - но остальное отрицали напрочь.
Но вот однажды объявился в городе монах особенный, инок не из простых, а как есть учёный-преучёный. И молвил он таковы слова:
"Если взаправду неким дивом восстала здесь древняя людоедская вера народа, ацтеками именуемого - исповедывать обычным макаром их бесполезно. А всё потому, что головах у них всё как есть перемешалось: то, что мы убойством кличем, они - спасением и - наоборот. Потому на лжи их поймать невозможно, и дива всякие они вполне способны являть, как языческие жрецы в древности, а крестится-молится у них выходит потому, что сами они - не бесы, а бесы: вокруг, не в них."
И пообещал он родителям некоторых "изуверов" в беседе кулуарной: мол, применит он некую особую методу, в подробности не входя, добавив, впрочем, что не ручается за успех.
Однако успех случился - но вовсе не тот, на который надеялись родители. Выли парни с девицами - что волки бешеные да наговорили такого - хоть всех святых выноси!
Об смертоубийстве с людоедством поведали, да о чарах, что всё на свете скрыть способны и едва ль не к чему угодно принудить. А особливо - о мёртвых царях индейских, ныне призраками пребывающими, что в кровище-то и нуждаются, а взамен - власть и силу, да бессмертие подарить способны.
А дале - и вовсе в падучую впали да соображение утратили, словно их кто беленою опоил.
По такому случаю взвился народ городской пуще прежнего и - на партии разделился, едва ль не стенка на стенку.
Одни, обслушавшись страстей да кошмарищ, требовали себя оговоривших - тотчас повесить, а то и утопить.
Другие, под водительством лекаря, кричали, что дичь и темень в лице заезжего инока вызвали у бедолаг нервический припадок - и теперь его самого надобно под суд, за ущерб душевного здоровья.
Сверх того, заместо погибшего полицмейстера явился из столицы типический "держиморда" - и ну честить да грозить острогом и тем и этим, ежель не угомонятся.
А граждане меж тем пришли к тому, что спорящие стороны может рассудить лишь вещественное доказательство - и потребовали учинить обыск в том самом доме, у хозяйки коего родители померли. И даже "держиморде" на требования мещан со дворянами пришлось согласится.
Обыскали - ничего этакого. Ну - наряды чудные, ну - книжки, однако запрещённых меж ними нет, ну - дневник девичий, самый обыкновенный. Потом оказалось - у дома подвал есть, судя по двери замшелой - давненько не пользованный. Зашли туда, а там...
А что было там - никто и не ведает: одного лишь городового чуть живым достали из развалин, да только не смог рассказать он ничего. От удара да завала контузия с ним приключилась - лишь твердил он упорно: "кровь! кровь!". А прочих приставов да понятых насмерть задавило.
Как есть сложился дом! Вовнутрь себя, как домик карточный. Иные говорят - то от того, что дверь ломали грубо да топорно. Да только странно то: осел дом как раз тогда, когда розыскная команда целиком в подвал зашла. А ещё люди бают - крики ужаса понеслись оттуда ещё до того, как дом трещать принялся.
Потом, конечно, подвал раскопали - да была ли там кровь кроме той, что из погибших вытекла - не установить. Раздавило их, будто червяка телегой: так, что и костей собрать затруднительно.
Тут уж разразился форменный ад - и в двух местах сразу.
После того, как один из парней, в кружок к "жрице-царице" ходивший, в конвульсиях сам себя задушил, а другая барышня - язык откусила, решили родители ихние инока, как говорят в Америках, "линчевать". Да только инок непостижимым образом глаза нападавшим отвёл и неведомо куда пропал из города.
А другая толпа у купеческих ворот собралась: выдавай, мол, нам, дочь твою - кровопивицу, а не выдадите - дом подожжём!
А она возьми да и выйди - словно царица аль богиня какая, и от вида её весь народ разбежался, будто страх какой узрел. И так бежали люди, что кой-кого насмерть задавили.
Это-то и рассказали её отцу-матери, когда они из Киева к нам воротилися.
Отец - к ней: теперь видишь, доченька, до чего гульки да посиделки неведомо с кем довесть способны?
А она: и до чего же? Пришли - разогнала, ещё придут - ещё разгоню!
Он: да, но ведь люди то, разумеешь, окаянная! Пусть - тёмные да неучёные, да только у каждого - по две руки да две ноги, разум с сердцем имеется, а ещё - мамки, папки да дети малые, я сам, про-между прочим, когда-то босяком был! А ведь кое-кто из дураков тех теперича додому не воротится, неужто не можна было полицию подождать иль, там - из ружья - да поверх голов? Уж не ведаю, чем ты их так напугала - да только я и мёртвых и калечных видел. Неужто без разницы то тебе?
- Это - без разницы! - отвечает панночка-дочь. - А вот за то, что умучили они други моя сердешные - будет им наяву то, чем они лишь грозилися!
И той же ночью вспыхнул один из панских домов, где, в обсуждении последних событий, прорва гостей собралась. С четырёх сторон вспыхнул, а гости-то - на втором этаже!
Пол вмиг прогорел, словно и не дерево со штукатуркою, а бумага папиросная - и бальная зала со всеми, кто был там, в самое нутро пожарища рухнула.
Тут-то и страшно стало купцу бывалому, а жена его и вовсе в обморок грохнулась - и в ступор впала: француженки - они нежные, даже опосля морей. Дождался отец следующей ночи, пока дочка его уснула, спальню запер и окно заколотил.
- Всё, довольно! - говорит. - Волшба то, секта аль опиумный притон - но будешь ты под замком, пока в разум не придёшь да народ не успокоится! И - не хныкать, чай, не Сибирь, которую ты по здравому разумению уже заслужила.
А сам - мигом в Киев, к знакомому особенному. Был у купца один весьма странный приятель, то ли немец, то ли француз, магнетическими штудиями известный. Ими он, вроде, девиц от истерии лечил, парней - от блуда, а тех и других - от чрезмерного винопития. До сей поры считал того купец едва ль не шарлатаном, а теперь - хлоп в ноги, да кошель с золотом: выручай, мол, с дочерью любимой беда неведома - то ли поупивалась молодёж дурманом каким, то ли и вовсе с ума рехнулась и в ересь с душегубством впала!
Приехал немец-француз, осмотр произвёл, чегой-то ему крепко не понравилось и от того - ещё втрое запросил. А потом велел девицу из спальни выпустить - но весь дом в темницу обратить: с платьями да книгами, но и с замками да решётками, и сверх того - кресты намалевать повсюду да все щели замазать замазкою на святой воде.
Купец вопрошает: а это пошто?
А тот ему: уж прости, но здесь - нечисто, уж верь - не верь. Пришлось согласиться.
А после едва ли не тотчас случились в городе дела чудные и страшные. Те хлопцы да девки, что в дом проклятый хаживали, разом в безумие впали - как есть буйное. Кого-то успели до лекаря довесть - да только и после они немного прожили. А кого не довезли - те на себя руки наложили, да самым что ни на есть жутким способом: кто себе картечью грудь в упор прострелил, кто - кислоты выпил, а кто - и вовсе самого себя спалил. От того у некоторых родителей ихних и в самом деле нервический припадок приключился, и чегой-то решили они, что то лекарь всё подстроил, и - подпалили ему дом. Да об том не ведая, что у него как раз "держиморда" гостевал, о чудных делах городских советуясь! Лекарь сбёг, а вот полицмейстер - в дыму задохся.
Заместо его прибыл из Киева сущий Угрюм-Бурчеев: виновных в поджоге - в острог, а об остальном - знать, мол, не знаю и ведать не ведаю - но бунта не потерплю, а всех, кто в таковом замешан - вщент разорю! Тут уж народу и вовсе не до индианцев стало да судьбины детей панских - своя б голова цела была!
А дочь купеческая нет, что б в разум приходить - и вовсе несамовитой сделалась, что фурия с гарпией. И вот однажды зашёл к ней отец додому, потому, как жалость его одолела: до того дня по совету немца-француза он с нею лишь через форточку говорил да еду-питьё передавал.
Встретила его дочка холодно: мол, чего это ты, батька, гнев на милость сменил: уж острог - так острог.
Он - ей: беспокоюсь за тебя, доченька, вона други твои все умом тронулись!
Она: знаю, мол, но теперь не жаль мне их вовсе. Раз без меня не устояли - туда им и дорога!
- Да что ты говоришь, доченька! - охнул отец. - То ж друзья твои сердечные... - и осёкся, уразумев страшный смысл речей панночкиных. - Так ты... и взаправду зачаровала их? И... всё, что они на себя баяли - истина?
- А ты что, иначе думал? - усмехнулась девица. - Само собою! Это я - жрица-царица, а не та дура полоумная, что по совету моему родных грибами извела! Это мне служат цари индианские, потому, что нынче я - их бога предстоятельница!
Сказала так - и преобразилась несказанно. Заместо шарфика, что, простуды боясь, она с шеи не снимала, заблистало на груди ожерелье индейское. Заместо пеньюара домашнего - платье с перьями да каменьями, а на руках да ногах обнаружились браслеты из зубов человеческих.
Отец-купец от того едва в обморок не пал, а девица хохочет,
- Ну как, хороша ль я тебе? Узнал-таки тайну мою? Ну и ладно, однажды б то всё равно было... Значит, так: кто узнал сие - тому два пути: либо мясом стать, либо тем, кто мясо ест. Предпочту второе, ибо, как ни крути, а ты породил меня. Посему - должен ты пройти ритуал-зарок: здесь и немедленно! Для тебя то - легче лёгкого, не то, что некоторым. Женись на мне здесь и сейчас - и будем править вместе!
- Да, править! Землёю всей!
Под моим началом сила сил состоит: цари древние, жрецы индианские. Я вновь к жизни их воззвала, я их кровью живою вскормила, бытием они обязаны мне, так что нет преграды такой, чтоб не одолели они во имя моё!
А знаешь, что они умеют, когда ещё более в силу войдут? В мысли проникать - да свои вкладывать, так человеком правя, что он и не догадается о рабстве своём!
Помнишь, ты когда-то меня королевою провозгласил? Ныне королевою мира становлюсь я, и теперь нас уже не остановить!
То, что сложно было в древние дни - нынче легче лёгкого. Вона сколько людей на Земле - не то, что при ацтеках! Одна-две большие войны, мною развязанные - вот и хватит жертв неповинных, дабы нам: им да мне, воплотится и на земле бессмертными стать. А еще пару войн аль тирания лютая на годы и года - и хватит крови горячей, дабы явился в силах бог наш, Вицлипуцли, величайший из демонов, что на свете есть! И тогда, под его рукою, я буду править миром вечно!
Так выбирай - будешь ли ты на земле - аль землёю?
Отец стоит - ни жив ни мёртв, однако по старой босяцкой привычке проснулся в нём юмор висельника и он возьми - да и брякни:
- Хороша королева мира, ежель за порог выйти не может! Что, держут тебя взаперти кресты да замазка на воде святой?
А она хохочет:
- Держат - да не крепко! Чую, летит на помощь мне посланец бога моего - он и освободит, и скоро уж здесь будет. Так что времени у тебя всего чуть - а вот сбежать как раз ты-то и не сможешь!
Глядит купец - сама собою закрылась дверь - и частью стены стала. А вслед за тем проступили на стене картины такие, что лучше не видеть их никогда. Пирамиды сверху до низу в крови, горы трупов, сонмища вырванных сердец и прочий жах. А над всем этим, в окружении индианцев, черепами изукрашенных - лютое чудище вроде ящера, а глаза его... нет, не надо о том!
Велик-страх придал купцу силы, да как завопит он громким голосом: Господи Вседержителю - лишь тебе отдаю я душу своя!
После божился купец, что как есть сквозь стену прошёл и на дворе очутился. Да не помня себя бежать бросился - лишь под утро в ручье загороднем в себя пришёл. Домой возвернулся - а там новая напасть.
Как выяснилось, не он один драпать отправился, а все домочадцы и даже - соседи. А в полночь лютый ветер на город обрушился, крышу дома как есть разметал, и...
...И нашли девицу в своей постели мёртвой, да не одну. Её обнимая, рядом с нею какой-то парень лежал: в чём мать родила и тоже - мертвец мертвецом. От того купец в великое горе впал и во всех злоключеньях своих раскаялся, а что видел он - приписал воспалённому воображению, а для себя решил: вот она, правда:
Полюбила, значит, дочь его не купца-паныча аль, хотя б - приказчика, а как есть босяка - горе перекатное. Всё остальное с ней, безумие включая, от той великой да несчастной любви приключилось. Так и не открылась она родителям - а заместо того с другом своим сердечным смерть приняла.
Так и похоронили их, объятий не размыкая. И ожерелье индейское - с нею: оно в ту ночь у девы на шее красовалось. Люто запил после того купец, даже о жене своей забыл, хоть она только-только из больницы воротилась. А как вспомнил - оказалось: слегла жена и не встаёт. Он - каятся, прощенья просить, она: "да, мол, понимаю" - да только день ото дня чахнет.
И вот однажды в ночи тёмной услыхал купец, как жена его неведомо с кем разговаривает. Заглянул в щёлочку - нет никого, далее слушать принялся - и вскорости уразумел: говорит жена его с дочерью умершей.
Велик-страх напал на купца, ноги к земле приросли, но одолел он наваждение усилием нечеловеческим, к жене ворвался и хлоп - в ноги. "Христом-богом, мол, молю - не таясь скажи: с кем беседу вела?
А она, словно в помрачении лунатическом, и говорит: "С дочкой нашей баю, ибо жива она. А как так - на то у ней волшебство есть. Только тяжко ей, дочери моей, вроде как у порога пекла обретается она, назад хочет, к красну-солнышку!"
- Да как выйдет она из могилы-то, Господи? - взмолился купец. - От библейских времён того не было!
- Было, человече, и не раз было! - раздался голос из-за спины. - Да не для таких, как она. Не из могилы выйдет - в жену твою вселится окаянная, душу ея из тела изгнав! Торопись, прими допомогу, что сюда спешит, а нето - позно будет, и не токмо ей!
Оборотился купец на голос дивный - а там, в углу - икона святая и слова от неё доносятся.
Выбежал купец во двор - а там конюх да мать купца гостя привечает. И не какого-нибудь, а того самого инока учёного.
- Только что видение было мне, отче! - закричал купец. - Святая икона, на коей - Спаситель наш, со мной взговорила, и рече: дочь моя не мертва, а бесом стала - и соблазняет супружницу мою ко одержимости!
ЧуднЫм образом инок нисколько не удивился, а, быстро в дом пройдя, у изголовья жены болезной стал, лоб ей потрогал и говорит:
- Плохо дело, совсем плохо! Мне тут уж слуга твой рассказал, что знал, а маменька - добавила, так что не повторяйся. Действительно, не умерла дочь твоя, хоть и похоронили вы её: теперь в человеческом смысле ей и вовсе смерти нет. А вот закопали вы её в обнимку с нежитью, да в ожерелье проклятом - как есть зря! Не человек плоть её обнимал, а вестник демонический! А что до ожерелья...
...Узнал я кое-что о нём, да такое, что хуже худшего. Думаешь, то злато обыкновенное, индианцами отлитое да злою волшбою напитанное? Куда там... Не индианцы его, а оно - индианцев испаскудило, а лет ему - немеряно: чуть ли не до потопа и не человечьею рукою изготовлено оно!
То есть ключ к вратам адовым, невинной кровью открываемым, дабы лютый демон, Вицлипуцли именуемый , от начала времён в аду заточённый, снова в мир вошёл.
Быть может когда-то индианцы те были обычными язычниками: дикими, свирепыми, да не особо злыми. Но однажды кто-то из них обрёл то ожерелье, может, как ты - во земле нашёл. И - прельстился, в точности как дочь твоя.
Ты ведь не имел искушения от ожерелья того, а жене твоей и вовсе от него дурно стало? А знаешь, почему? Вы грехи да злодейства в душе не лелеете! Нет, конечно, поползновенье согрешить бывает, а порою - и дело с того случается, да только после стыдно вам. А вот у ней того задела не было, уж простите на слове горьком - не воспитали. Зависть её грызла: всё есть: деньги, молодость, красота - а где восторги да уважение? И где те, кто по мановению ея руки самую жизнь свою сломать готовы?
С того и понеслось: сперва - брошка, потом - дуэли кавалеров, а далее - и мировую корону примерить вздумала. И вот что страшно - почти получилось у неё! В точности, как у тех, древних ацтеков - "почти" - кабы не Кортес!
- А знаешь, чем я бесов тех - бывших царей индианских, устрашил? Другим не казал - а тебе скажу. Вот этим!
И вынимает инок с карману бусы из зубов: вроде - львиных, а на одном - маленький крестик выгравирован.
- Это был амулет индейский, одному из вождей народа, что ацтеки поработили, принадлежавший. Сам он к Кортесу пришёл, крестился, а после - сражался супротив кровопивц да разорителей Отчизны своей до последнего издыхания! Жизнь за свободу души да за живот други своя отдал - благодаря таким-то и победил Кортес убойц окаянных!
Вот от крестика того на зубе ягуаровом и бежали кровопивцы призрачные: вспомнили, как однажды конец им настал, а что однажды было - то завсегда и заново содеять можно!
А теперь - за дело! Могилу следует раскопать и ожерелье - вынуть: пока оно на ней - все духи-призраки к её услугам!
Далее: перезахоронить её по особеному обряду, я спрошал, знаю - так как и без ожерелья опасна она весьма.
И третье - любой ценою ожерелье следует истребить!
Но знай: всё это лишь на словах легко, а как дойдёт до дела - такое начнётся, что Всемирный потоп перенесть полегче станет. Так что первым делом подбери людей верных, да и сам готовся - ибо запросто может статься - не выживем мы в деле том...
Кинул купец клич тайный меж многочисленные знакомцы свои, а их у него сущее море было - аж от босяцких времён.
И пришли люди - самого разного чину да сословия: тут тебе и селяне, и приказчики, и кто из дворян, и простые работяги да босяки, и цыгане, татары, ляхи, жиды, да даже голота перехожая! Собрались поутру на кладбище, рассказал им инок: почему да зачем и пусть уходят те, кто забоялся. Помолились дружно - а после инок повелел рыть.
Тут и почалось сущее светопредставление: сперва во земле заступы вязли, потом - ноги, потом ветер налетел и с чиста-неба ливень прянул! С громом, молнией да вихрями, что не токмо с ног - в воздух людей подымали! А потом, словно мало того, прибежал лекарь с санитарами да "Угрюм-Бурчеев" с городовыми, и ну волать: "Бунт, непотребство, массовый психоз"!
По правде говоря, как узнали городовые с санитарами: из-за чего гвалт - враз людей вязать отказались. Так "Бурчеев" - чугунная башка, пистоля выхватил да как заорёт: "Не потерплю! Разорю! Москалей призову! Все - в острог!"
Народ, понятное дело, испужался: в Сибирь-то на каторгу никому неохота... Да только миг спустя выскочил из толпы некий парубок, бусы с крестиком у инока выхватил, у рабочего - лопату, да как копнёт!
Позже тело его никто и не признал. С виду - чернявый, а не татарин. И - не цыган. Да вроде как раньше в городе его никто и не видел. Так и похоронили его безымянным под плитою красною, на которой один лишь крест и начертан...
А тут - как копнул он - здоровенный пласт земли отвалился, да с крышкою гробовой, а вослед - скелет гнилой с ожерельем на шее выскочил, хоть с похорон и месяца не прошло.
И вцепился тот скелет прямо парню в грудь. Да только парень, прежде чем замертво пасть, ожерелье с его шеи и сорвал.
Как сорвал он злато - так скелет и переломился: пополам, словно дерево срубленное! Тут надобно сказать - не дрогнул народ, не разбежался, хоть и помочь парню не успел никто.
А вот с лиходеями казёнными конфузия приключилась: как увидал "Угрюм-Бурчеев" скелетину - так и палить стал. Первый выстрел - точно в небо, а второй - себе во брюхо, так как поскользнулся он да на пистолю свою и упал.
А с лекарем умопомешательство приключилось - тот самый "нервический припадок", что он кому попало клеил. Говорят, долго его потом в Киеве отхаживали, пока он вновь до разуму пришёл...
Тайного спутника панночкиного в домовине так и не нашли: натурально, исчез. А саму панночку похоронили вновь, да сверху целую мавзолею взгромоздили: плита толстенная да памятник - весь в крестах.
Жена купеческая того дня не пережила - и под вечер преставилась, но прежде - в себя пришла и с купцом сердечную беседу имела.
А на следующий день заместо нового полицмейстера прискакал из Киева генерал: боевой да бравый, герой баталий с Бонапартом. Послушал он о чуднЫх делах, ус покрутил да и молвит: "Что б то не было, а карать я никого не стану. Кто в чём виновен - уже под судом, а в делах мистических людское правосудие бессильно. Что ж до полицмейстера - отпишу, мол, что по неосторожности он сам себя зашиб, уж чего-чего, а свидетелей предостаточно!"
На том и упокоился народ. А вот купец с иноком - нет, так как у них на руках ожерелье проклятое осталось. Пробовали они его молотом плющить, в печи плавить, в кислоте варить, а оно - ни в какую! Тогда и молвил инок:
- Что ж, если доверяешь мне - дай его сюда. Пойду в мир, попытаюсь найти на сие зло управу. А ежель не найду - спрячу преотменно, так, что до скончания веков его никто не найдёт!
- Конечно, бери! - отвечал купец. - Кому мне доверять, как не тебе.
И ушёл инок неведомо куда.
С тех пор прошло без малого двести лет. Купец жену пережил на год, не более - но успел раздать своё злато самым разным людям: говорят - тем, кто в день тот страшный домовину копал. Дело его, вроде, и после процветало, под водительством каких-то соратников, да о том я не ведаю. Руины проклятого дома вскорости снесли, построив на месте том сперва суконную фабрику, а после, в наше время - училище военное. А из тех, кто в дом тот к "жрице-царице" хаживал, не уцелел никто.
Похоронена панночка на прежнем месте - на старом кладбище возле тех краёв, где при Древней Руси княжий терем был. И родители её: отец да мать - там же. У панночки, как уж я уж писал - целая мавзолея, а вот у них - скромные такие памятники, что в те дни мещане полюбляли: древо каменное с обрубленными ветвями да крестом выбитым.
Однако у памятников их особенность есть: оба - с якорями. Не кресты стилизованные, а настоящие, морские. Кажись, у него якорь на камне - барельефом, а у нее - сверху. Там же неподалёку и плита красная имеется - могила незнамого парня того...
ИМЕЛАСЬ! Так как нынче там памятника старше послевоенных да бетонных и не найти. В кризис 90-х, когда заводы закрылись и люди с голодухи страдать начали, впал народ в гробокопательство: сперва панночкину громадину спёр, распилил да на плитку пустил, а потом и все прочие старые памятники. Они и в те голодные дни кой-каких денег стоили, а что поставлен не тому - так это с лёгкостью исправить можно. Берётся машинка шлифовальная, а после - гравёр по камню, и нате: был Вася, стала Маша! Или - наоборот.
А после и вовсе перелопатили кладбище люди лихие - на предмет поиска браслетов, серёжек, иконок старинных да коронок зубных. Много в те дни черепов да костей в яру у кладбища под открытым небом лежало: ну чисто ацтеки прошлись, право слово!
Так что панночка, ежели её Вицлипуцли к себе не прибрал - теперь полностью свободна...
А что с ожерельем? А Бог его ведает! Много какие тайны скрыты в монастырях старинных да храмах древних...
Впрочем, кой-какая догадка у меня имеется:
Вам доводилось размышлять: на что похож мавзолей Ленина? Присмотритесь - ну в точности пирамида ацтекская! А ведь никакой рациональной причины тому нет!
Кабы хотели архитекторы чего торжественного - возвели бы сооружение в античном стиле. Ну, либо - в индийском аль китайском - что б полный интернационал. А ацтеки - они ж ни разу не пролетарии! Так - почему?
А не потому ль, что силы там действовали те же. И бессмысленный террор упыря Сталина бессмысленным лишь кажется, а на самом деле людские жертвы то, кровь неповинная, Вицлипуцли предназначенная...
Однако не вышло у них и в третий раз: видать, одной крови мало - надо, что б народ вконец оскотинился, а вот с этим у людоедов советской закалки заминочка вышла.
Однако уж поспели им наследнички, и они этот параметр учитывают. Теперь радетели "Союза возрождённого" да "Русскаго міра" не свою, а чужую кровь общим усилием лить хотят - в точности, как ацтеки в древности!
ДА ТОЛЬКО - ЧТО ТРИЖДЫ ПОБЕЖДЕНО - ТО В ЧЕТВЁРТЫЙ РАЗ ДОБРЫ-ЛЮДИ НАВЕРНЯКА ОДОЛЕЮТ!
Отправлено из приложения Diary.ru для Android
ПАННОЧКИНО ОЖЕРЕЛЬЕ
"Две девицы под окном
Ели третью - ом-ном-ном!"
(Народный перефраз Пушкина)
Эту историю я не раз слышал от древней старушки - дворянской дочери и большой любительницы мистики, кладбИщ да кладбищенской историй, что жила на самом верху нашей улицы в городе, где я прожил от рождения - и до 90-х годов. Ввиду того, что нечто схожее упоминается в известном романе барона Олшеври "Вампиры", я полагаю - автор был с нею знаком.
Сверх того - до эпического разорения кладбищ нищими гражданами во время кризиса 90-х, когда большинство старых памятников было вырыто и продано за гроши, доказательства правдивости сего повествования мог видеть всяк, дерзнувший залезть в старую, заросшую сиренью и терновником, часть погоста. Я полагаю - история эта возникла не на пустом месте - независимо от того, верим ли мы в её "волшебную составляющую" или нет. Так или иначе - легенда перед вами.читать дальше
Отправлено из приложения Diary.ru для Android
Ели третью - ом-ном-ном!"
(Народный перефраз Пушкина)
Эту историю я не раз слышал от древней старушки - дворянской дочери и большой любительницы мистики, кладбИщ да кладбищенской историй, что жила на самом верху нашей улицы в городе, где я прожил от рождения - и до 90-х годов. Ввиду того, что нечто схожее упоминается в известном романе барона Олшеври "Вампиры", я полагаю - автор был с нею знаком.
Сверх того - до эпического разорения кладбищ нищими гражданами во время кризиса 90-х, когда большинство старых памятников было вырыто и продано за гроши, доказательства правдивости сего повествования мог видеть всяк, дерзнувший залезть в старую, заросшую сиренью и терновником, часть погоста. Я полагаю - история эта возникла не на пустом месте - независимо от того, верим ли мы в её "волшебную составляющую" или нет. Так или иначе - легенда перед вами.читать дальше
Отправлено из приложения Diary.ru для Android