Порой выход возможен лишь через трещину в мироздании. И да не дрогнет рука расколоть его, как орех! (©Элан Морин Тедронай)
Сегодня я попытаюсь рассказать о странном. Странном настолько, что немногие люди могут похвастаться тем, слышали от меня эту историю. И дело не в её «секретности» - скрывать здесь нечего и не от кого. Дело в исключительной трудности изложения: предмет столь специфичен, что для него не придумано ни слов, ни сравнений. Речь пойдёт о воплощённости - о детском вопросе: «почему я – это я».
читать дальше
О том, сколь огромен окружающий мир, я узнал в малолетстве, не помню уж, в какие года. Кажется, отец впервые поведал мне о лаве, что течёт глубоко под нашими ногами, о вулканическом пламени и земном ядре. А дед как-то раз рассказал о звёздах и огромной Вселенной. Этот миг я прекрасно помню по сей день: мы стоим во дворе летней ночью, какая-то синяя звезда сияет прямо в зените и я впервые понимаю, сколь она огромна и как далека. С тех пор мир мой расширился воистину необозримо, разом во все стороны (о том, сколь огромна бездна времени и каков возраст камней, я прочёл сам). С тех пор не раз, лёжа в траве и глядя на облака, живо представлял я, как лечу верхом на Земле сквозь межзвёздные просторы, как медленно плыву вместе с континентом по магматическим морям, я пробовал на вкус световые года и миллиарды лет, и вскоре… мне стало тесно.
Почему Вселенная устроена так, а не иначе? Почему она одна? Где другие, а если их нет – как их сделать? Почему я – это я, почему я имею место и время, в котором нахожусь, почему это место – одно, а не несколько, почему я имею такую, а не иную форму, как её изменить или ВЛЕЗТЬ в форму иную, на чём держится весь мир и моё «Я», чёрт подери!
Эти вопросы не давали мне покоя, будто я точно знал, что эти ответы есть, будто я знал их когда-то. И чем дальше я продвигался в своих странных изысканиях, тем больше нарастало чувство связанности, пленённости, сдавленности. В мечтах я был не кем-то, а ЧЕМ-ТО. Не личность, не форма, а ВЗГЛЯД, способный сделать своим пристанищем что бы то ни было. Читая книги, я воображал себя всеми персонажами поочерёдно, не удивляясь тому, сколь легко это давалось. Они были пойманы местом и временем, сами о том не подозревая, а я… я не был связан такими пустяками и, пусть в воображении, мог НАДЕТЬ каждого. Но ответа на вопросы мечты не давали. Ни на вопросы «почему?», ни на вопросы «как?».
…Сначала пришли сны. Сны о других жизнях, увиденных «изнутри», чужими глазами. Иные из них касались мест, расположенных ой не здесь… Сны эти приходят и до сих пор, иногда – редко, иногда – каждую ночь, я потерял им счёт, зато научился анализировать и о некоторых «иных краях» знаю побольше, чем их обитатели. Это – целая сага, не время и не место рассказывать её, дабы не потонуть в море историй. ЗДЕСЬ важно иное: в этих снах я не до конца вовлекался в происходящее «там», некая часть меня помнила, что я – взгляд, порой она была крошечная, но была всегда. От того я никогда не сомневался: я и те, чьими глазами смотрю во сне – разные. Я не был ими, а они не были мной. Но, во исполнении мечты, я получил возможность хоть на миг ускользнуть из темницы «здесь и сейчас» на те просторы, где нет места и времени. Обретаться в чужом разуме? За неимением лучшего и так сойдёт…
…А потом я нежданно получил ответ, поздним вечером перебирая предмет детской забавы – «кляксование». Вы не занимались таким? Это очень просто: берётся лист бумаги, обляпывается красками, а потом складывается вдвое и трётся пальцем. Бывшие кляксы рождают симметричный узор подчас невиданной красоты! И, глядя на красочные разводы, я понял…
Мир – рисунок и всё в нём – тоже, мы видим уже нанесённые кляксы, а где-то должны быть краски, вода и, главное, кисти. До них можно дотянуться, ведь прилипает же кисточка к бумаге, будто рисунок цепляется за неё! И в перемещении вне времени и места нет ничего необычного: сложив бумагу вдвое, мы можем перепечатать часть любой картинки. И стать другим, оставаясь собою, можно: требуется «надпечатать» себя поверх иного рисунка. Но главное – кисть может запачкаться краской, что уже нанесена, а значит – есть способ «отпечататься» на ней, оседлать её и НАРИСОВАТЬ НОВОЕ.
Мои воззрения мало изменились с тех лет, разве что я обнаружил, как зовут бумагу и краски, воду и кисть этого мира и любого из миров. Имя им – МАТЕМАТИКА – единственная инварианта, не зависящая ни от чего на свете. Там, среди чистых абстракций, объективно существующих идей – корни бытия, где-то на этом пути нас ждёт ответ на вопрос: «в чём разница между описанием и явлением?». И мы научимся обращать одно в другое… Но тогда, хоть мне и нравился строгий мир чисел и его применимость к обсчёту всего на свете, я был далёк от столь «ненаглядных» интерпретаций.
Воображение рисовало кисти либо нити, из которых сплетено всё, и некое место вне мира, не «далеко», а «с изнанки», где эти нити ходят, сплетаясь друг с другом. Я проводил часы в размышлениях, как это можно ощутить – То, Откуда «Здесь» выглядит, как плоская бумага для объёмной кисточки? Как попасть туда? Или – прилипнуть к ней? И ещё – что их движет? Вертят ли они друг друга, испокон веку либо после некоего толчка, или у них есть некий моторчик, станок для кружев? В пользу второго предположения говорила стабильность мира: не будь канвы, трафарета либо прялки – нити давно бы спутались, краски смешались, как в баночке с грязной водой. Я буквально застывал в благоговении при мысли об этих сверхмировых сущностях. И одновременно – чувствовал жгучую обиду на «великую прялку» - ведь это по её милости я оказался приклеен ко времени и месту. Эх, если б хоть одним глазком взглянуть на эту внешнюю машинерию – я б живо сообразил, как отклеится… Однажды это случилось…
Среди ночи я проснулся от странного чувства: мои ладони свела судорога, будто я вцепился во что-то невидимое. В следующий миг это «что-то» потянуло меня и я стал… нет, не двигаться, не лететь а… выворачиваться наизнанку. Я просто не знаю, с чем это сравнить, ни одно из чувств «посюстороннего» мира и рядом не лежало. Это не было ни больно, ни неприятно, хотя сопровождалось особенным, ни на что ни похожим ощущением, сначала – телесным, а потом…
Потом я оказался в мире моей мечты. И он был страшен. Представьте себе колоссальное пространство, наполненное нитями, каждая – толщиной в бревно. И они беспрерывно колеблются в некоем танце и поют, как тысячи органов. Нет, представьте, что вы – крошечный жучок и находитесь на одной из травинок в степи, терзаемой бурей! Нет, всё это не то, больше, неизмеримо больше! Они словно проросли сквозь комнату, сквозь сам воздух, привычные формы стали стремительно выцветать и сдвигаться куда-то «вверх», образовав бесконечно далёкий «потолок», а я, снова став взглядом, ринулся «вниз».
Мой путь был недолог. Тотчас же я обнаружил себя (чем бы я ни был), затёртым меж этих «великих стеблей». Они были пугающе реальны, реальнее того, что мы зовём реальностью здесь: гибкие, чёрные, шершавые, танцующие и гудящие, озаренные жёлтым светом. Нет, упасть было не страшно, несмотря на «верх» и «низ». И раздавить меня «стебли» не могли – ведь я был взглядом. Но я в ужасе уворачивался от них, ведь, как и всё на «моём» свете, тоже был рисунком этих нитей. А значит, они могли меня перерисовать… Но это я понял позже. А тогда – будто вспомнил. И ощутил себя мышью, попавшей в мясорубку. И, цепляясь взглядом за эти циклопические колонны (тогда-то и узнав, что они шершавые), устремился «вверх», что бы проснуться с диким криком…
Потом несколько дней я чувствовал себя скверно – будто и впрямь по колоннам лазил. Но это была ерунда в сравнении с всепоглощающим восторгом. Я не мгновения не сомневался, что был именно там, где так мечтал оказаться – «по ту сторону бумаги». Раз за разом я с нетерпением ложился спать, ища нечто нездешнее. Но прошло немало времени, прежде чем чудо повторилось. Всё было, как и в прошлый раз, разве что продержался я подольше, обнаружив, что можно вцепиться взглядом в «стебель» потолще, и тогда меньшие нити не страшны. Но трепет, внушаемый этим местом, вкупе со скверным самочувствием после вылазки, остались те же.
Прорыв произошёл на пятый или шестой раз. Вновь оказавшись среди танцующих колонн, я отважился устремить взгляд вниз. И взору моему открылась «мировая прялка», о существовании коей я так долго догадывался. Это была звезда – ярче и прекраснее любого света, который мне доводилось видеть доселе. Нити вырастали из неё. Она была их источник, двигатель и песня.
В следующий миг я потянулся к ней. И – раздвоился. Часть меня коснулась её лучей, другая – продолжала висеть, вцепившись в приглянувшийся стебель. Но этого было достаточно. Потому, что меня затопил свет. И я стал нитью, под стать прочим.
О, что это было за чувство! Словно сквозь меня льётся всё пламя мирозданья, будто все потоки, все бури, все водопады – я. Нет слов, что бы передать это! Теперь, оседлав кисть и сам став кистью, я мог рисовать! Правда, я понятия не имел, как танец стеблей пишет картину мира, чему какое кружево соответствует… Я оказался в дурацкой ситуации: «сила есть – ума не надо». Но менее всего мне хотелось отпускать луч этой чудо-звезды, и в воодушевлении необычайном я стал сплетать нити – те, что поменьше, надеясь с их помощью расшатать великие колонны…
А здесь, дамы и господа, я вынужден прерваться. Потому, что мне не известно, получилось ли у меня что-либо или нет. Ввиду того, что вы и я живы, а пространство до сих пор трёхмерно – мир я не развалил, хотя и очень старался (шучу). Что ж до более мелких перемен… доказательств у меня нет, однако множество случаев поразительного везения я связываю с теми прекрасными и страшными ночами, что были, бывают и, надеюсь, ещё будут со мною по сю сторону звёзд. Их можно приблизить горячим желанием, но оно должно быть настолько всепоглощающим, что его почти невозможно вызвать искусственно. Одно время я отдал этому бездну времени и сил. Пару раз мне удалось прорваться туда преднамеренно (то есть: «захотел – сделал»). Ещё я обнаружил что касаться света той, Нездешней Звезды можно и, так сказать, «отсюда», пребывая «в двух местах сразу». Тогда получается и днём, наяву. Опять же – необходимо сильнейшее желание и некий трудноописуемый «выверт ума». Что ж до того, как именно «на языке нитей» выглядят те или иные предметы или действия, как нужно «дёрнуть стебли», что бы они пошли иначе, как переплести их, что бы родилось новое течение, а не только однократный эффект – здесь я столь же невежественен, как в детстве и, за неимением лучшего, доверяю интуиции. Хотя, как и раньше, мне кажется, что я знал и это и многое другое, но не здесь и не сейчас, а там или тогда, где я был взглядом.
Имели ли мои странные занятия какие-то последствия, большие, чем везение и сны об иных краях? Порой мне кажется, что да, хотя, быть может, это – гордыня (ну как же без неё?). Кроме того, здесь начинается личное, те надежды и опасения, что я предпочту сохранить при себе.
Какие ещё приключения довелось мне испытать в «ином месте»? Однажды я попытался достигнуть Звезды, так сказать, непосредственно, в тайной надежде узнать, что внутри неё, а то и за ней. Затея едва не стоила мне жизни, и речь здесь не о теле… Там, внизу, Звезда выглядит не как светило непередаваемой красоты, а как туннель пламени, пройти который до конца нет никакой возможности, потому, что всякий намёк на нити там кончается – она – их источник, но сама не создана ими.
Интересовался я и тем, можно ли «подняться над бумагой». Как ни странно, дорога есть не только «вниз», но и «вверх» от бытия. Само собою, что бы попасть туда, надо сперва зачерпнуть от Звезды, тогда оседлав «бурю бурь и пламя пламени», можно взвиться и над «потолком». Но ничего интересного там нет, хотя очень красиво и, в отличие от «низа» - спокойно. «Нити» распускаются туда, ничего более не выплетая, и теряютсяь в серебристо-синей бесконечности,. Там из немеряного далёка идут серебряные дожди, там есть какие-то «мошки», «пузыри» и «хлопья», не связанные с нитями вовсе, там есть свет, но сколько не гляди – не видно его источника… К сожалению, мне не удалось забраться далеко: нить, коей я был, нить, что одним концом доставала до Звезды, не могла тянуться бесконечно, а мой взгляд тонул в сиреневом сумраке, ни за что не цепляясь. О природе и назначении этого места у меня так и не сложилось мнения…
А вот внизу, среди «стеблей», есть некие узлы, будто кто-то намного сильнее и опытнее меня, уже пытался переплетать «стебли» по-иному и почему-то запутал. По крайней мере, один из таких узлов воистину огромен: сплошной клубок без малейшей щели. Однажды я попытался забраться в него, но претерпел неудачу. Кто б не его завязал – он сделал это на совесть…
…С тех пор прошло немало лет, и жгучая вера в возможность однажды покинуть тенёта «здесь и сейчас» порядком остыла… Но порой я ловлю себя на мысли: быть может, стоит потеснить все дела и заботы, вновь лежать без сна, прислушиваясь к нездешнему, ловить в воздухе незримое, тянуться за окоём к Звезде Всех Звёзд, изводить себя душевными пытками и головоломными трюками, поставить на кон разум, тело и дух ради самой малой надежды стать взглядом, летящим на молнии…
читать дальше
О том, сколь огромен окружающий мир, я узнал в малолетстве, не помню уж, в какие года. Кажется, отец впервые поведал мне о лаве, что течёт глубоко под нашими ногами, о вулканическом пламени и земном ядре. А дед как-то раз рассказал о звёздах и огромной Вселенной. Этот миг я прекрасно помню по сей день: мы стоим во дворе летней ночью, какая-то синяя звезда сияет прямо в зените и я впервые понимаю, сколь она огромна и как далека. С тех пор мир мой расширился воистину необозримо, разом во все стороны (о том, сколь огромна бездна времени и каков возраст камней, я прочёл сам). С тех пор не раз, лёжа в траве и глядя на облака, живо представлял я, как лечу верхом на Земле сквозь межзвёздные просторы, как медленно плыву вместе с континентом по магматическим морям, я пробовал на вкус световые года и миллиарды лет, и вскоре… мне стало тесно.
Почему Вселенная устроена так, а не иначе? Почему она одна? Где другие, а если их нет – как их сделать? Почему я – это я, почему я имею место и время, в котором нахожусь, почему это место – одно, а не несколько, почему я имею такую, а не иную форму, как её изменить или ВЛЕЗТЬ в форму иную, на чём держится весь мир и моё «Я», чёрт подери!
Эти вопросы не давали мне покоя, будто я точно знал, что эти ответы есть, будто я знал их когда-то. И чем дальше я продвигался в своих странных изысканиях, тем больше нарастало чувство связанности, пленённости, сдавленности. В мечтах я был не кем-то, а ЧЕМ-ТО. Не личность, не форма, а ВЗГЛЯД, способный сделать своим пристанищем что бы то ни было. Читая книги, я воображал себя всеми персонажами поочерёдно, не удивляясь тому, сколь легко это давалось. Они были пойманы местом и временем, сами о том не подозревая, а я… я не был связан такими пустяками и, пусть в воображении, мог НАДЕТЬ каждого. Но ответа на вопросы мечты не давали. Ни на вопросы «почему?», ни на вопросы «как?».
…Сначала пришли сны. Сны о других жизнях, увиденных «изнутри», чужими глазами. Иные из них касались мест, расположенных ой не здесь… Сны эти приходят и до сих пор, иногда – редко, иногда – каждую ночь, я потерял им счёт, зато научился анализировать и о некоторых «иных краях» знаю побольше, чем их обитатели. Это – целая сага, не время и не место рассказывать её, дабы не потонуть в море историй. ЗДЕСЬ важно иное: в этих снах я не до конца вовлекался в происходящее «там», некая часть меня помнила, что я – взгляд, порой она была крошечная, но была всегда. От того я никогда не сомневался: я и те, чьими глазами смотрю во сне – разные. Я не был ими, а они не были мной. Но, во исполнении мечты, я получил возможность хоть на миг ускользнуть из темницы «здесь и сейчас» на те просторы, где нет места и времени. Обретаться в чужом разуме? За неимением лучшего и так сойдёт…
…А потом я нежданно получил ответ, поздним вечером перебирая предмет детской забавы – «кляксование». Вы не занимались таким? Это очень просто: берётся лист бумаги, обляпывается красками, а потом складывается вдвое и трётся пальцем. Бывшие кляксы рождают симметричный узор подчас невиданной красоты! И, глядя на красочные разводы, я понял…
Мир – рисунок и всё в нём – тоже, мы видим уже нанесённые кляксы, а где-то должны быть краски, вода и, главное, кисти. До них можно дотянуться, ведь прилипает же кисточка к бумаге, будто рисунок цепляется за неё! И в перемещении вне времени и места нет ничего необычного: сложив бумагу вдвое, мы можем перепечатать часть любой картинки. И стать другим, оставаясь собою, можно: требуется «надпечатать» себя поверх иного рисунка. Но главное – кисть может запачкаться краской, что уже нанесена, а значит – есть способ «отпечататься» на ней, оседлать её и НАРИСОВАТЬ НОВОЕ.
Мои воззрения мало изменились с тех лет, разве что я обнаружил, как зовут бумагу и краски, воду и кисть этого мира и любого из миров. Имя им – МАТЕМАТИКА – единственная инварианта, не зависящая ни от чего на свете. Там, среди чистых абстракций, объективно существующих идей – корни бытия, где-то на этом пути нас ждёт ответ на вопрос: «в чём разница между описанием и явлением?». И мы научимся обращать одно в другое… Но тогда, хоть мне и нравился строгий мир чисел и его применимость к обсчёту всего на свете, я был далёк от столь «ненаглядных» интерпретаций.
Воображение рисовало кисти либо нити, из которых сплетено всё, и некое место вне мира, не «далеко», а «с изнанки», где эти нити ходят, сплетаясь друг с другом. Я проводил часы в размышлениях, как это можно ощутить – То, Откуда «Здесь» выглядит, как плоская бумага для объёмной кисточки? Как попасть туда? Или – прилипнуть к ней? И ещё – что их движет? Вертят ли они друг друга, испокон веку либо после некоего толчка, или у них есть некий моторчик, станок для кружев? В пользу второго предположения говорила стабильность мира: не будь канвы, трафарета либо прялки – нити давно бы спутались, краски смешались, как в баночке с грязной водой. Я буквально застывал в благоговении при мысли об этих сверхмировых сущностях. И одновременно – чувствовал жгучую обиду на «великую прялку» - ведь это по её милости я оказался приклеен ко времени и месту. Эх, если б хоть одним глазком взглянуть на эту внешнюю машинерию – я б живо сообразил, как отклеится… Однажды это случилось…
Среди ночи я проснулся от странного чувства: мои ладони свела судорога, будто я вцепился во что-то невидимое. В следующий миг это «что-то» потянуло меня и я стал… нет, не двигаться, не лететь а… выворачиваться наизнанку. Я просто не знаю, с чем это сравнить, ни одно из чувств «посюстороннего» мира и рядом не лежало. Это не было ни больно, ни неприятно, хотя сопровождалось особенным, ни на что ни похожим ощущением, сначала – телесным, а потом…
Потом я оказался в мире моей мечты. И он был страшен. Представьте себе колоссальное пространство, наполненное нитями, каждая – толщиной в бревно. И они беспрерывно колеблются в некоем танце и поют, как тысячи органов. Нет, представьте, что вы – крошечный жучок и находитесь на одной из травинок в степи, терзаемой бурей! Нет, всё это не то, больше, неизмеримо больше! Они словно проросли сквозь комнату, сквозь сам воздух, привычные формы стали стремительно выцветать и сдвигаться куда-то «вверх», образовав бесконечно далёкий «потолок», а я, снова став взглядом, ринулся «вниз».
Мой путь был недолог. Тотчас же я обнаружил себя (чем бы я ни был), затёртым меж этих «великих стеблей». Они были пугающе реальны, реальнее того, что мы зовём реальностью здесь: гибкие, чёрные, шершавые, танцующие и гудящие, озаренные жёлтым светом. Нет, упасть было не страшно, несмотря на «верх» и «низ». И раздавить меня «стебли» не могли – ведь я был взглядом. Но я в ужасе уворачивался от них, ведь, как и всё на «моём» свете, тоже был рисунком этих нитей. А значит, они могли меня перерисовать… Но это я понял позже. А тогда – будто вспомнил. И ощутил себя мышью, попавшей в мясорубку. И, цепляясь взглядом за эти циклопические колонны (тогда-то и узнав, что они шершавые), устремился «вверх», что бы проснуться с диким криком…
Потом несколько дней я чувствовал себя скверно – будто и впрямь по колоннам лазил. Но это была ерунда в сравнении с всепоглощающим восторгом. Я не мгновения не сомневался, что был именно там, где так мечтал оказаться – «по ту сторону бумаги». Раз за разом я с нетерпением ложился спать, ища нечто нездешнее. Но прошло немало времени, прежде чем чудо повторилось. Всё было, как и в прошлый раз, разве что продержался я подольше, обнаружив, что можно вцепиться взглядом в «стебель» потолще, и тогда меньшие нити не страшны. Но трепет, внушаемый этим местом, вкупе со скверным самочувствием после вылазки, остались те же.
Прорыв произошёл на пятый или шестой раз. Вновь оказавшись среди танцующих колонн, я отважился устремить взгляд вниз. И взору моему открылась «мировая прялка», о существовании коей я так долго догадывался. Это была звезда – ярче и прекраснее любого света, который мне доводилось видеть доселе. Нити вырастали из неё. Она была их источник, двигатель и песня.
В следующий миг я потянулся к ней. И – раздвоился. Часть меня коснулась её лучей, другая – продолжала висеть, вцепившись в приглянувшийся стебель. Но этого было достаточно. Потому, что меня затопил свет. И я стал нитью, под стать прочим.
О, что это было за чувство! Словно сквозь меня льётся всё пламя мирозданья, будто все потоки, все бури, все водопады – я. Нет слов, что бы передать это! Теперь, оседлав кисть и сам став кистью, я мог рисовать! Правда, я понятия не имел, как танец стеблей пишет картину мира, чему какое кружево соответствует… Я оказался в дурацкой ситуации: «сила есть – ума не надо». Но менее всего мне хотелось отпускать луч этой чудо-звезды, и в воодушевлении необычайном я стал сплетать нити – те, что поменьше, надеясь с их помощью расшатать великие колонны…
А здесь, дамы и господа, я вынужден прерваться. Потому, что мне не известно, получилось ли у меня что-либо или нет. Ввиду того, что вы и я живы, а пространство до сих пор трёхмерно – мир я не развалил, хотя и очень старался (шучу). Что ж до более мелких перемен… доказательств у меня нет, однако множество случаев поразительного везения я связываю с теми прекрасными и страшными ночами, что были, бывают и, надеюсь, ещё будут со мною по сю сторону звёзд. Их можно приблизить горячим желанием, но оно должно быть настолько всепоглощающим, что его почти невозможно вызвать искусственно. Одно время я отдал этому бездну времени и сил. Пару раз мне удалось прорваться туда преднамеренно (то есть: «захотел – сделал»). Ещё я обнаружил что касаться света той, Нездешней Звезды можно и, так сказать, «отсюда», пребывая «в двух местах сразу». Тогда получается и днём, наяву. Опять же – необходимо сильнейшее желание и некий трудноописуемый «выверт ума». Что ж до того, как именно «на языке нитей» выглядят те или иные предметы или действия, как нужно «дёрнуть стебли», что бы они пошли иначе, как переплести их, что бы родилось новое течение, а не только однократный эффект – здесь я столь же невежественен, как в детстве и, за неимением лучшего, доверяю интуиции. Хотя, как и раньше, мне кажется, что я знал и это и многое другое, но не здесь и не сейчас, а там или тогда, где я был взглядом.
Имели ли мои странные занятия какие-то последствия, большие, чем везение и сны об иных краях? Порой мне кажется, что да, хотя, быть может, это – гордыня (ну как же без неё?). Кроме того, здесь начинается личное, те надежды и опасения, что я предпочту сохранить при себе.
Какие ещё приключения довелось мне испытать в «ином месте»? Однажды я попытался достигнуть Звезды, так сказать, непосредственно, в тайной надежде узнать, что внутри неё, а то и за ней. Затея едва не стоила мне жизни, и речь здесь не о теле… Там, внизу, Звезда выглядит не как светило непередаваемой красоты, а как туннель пламени, пройти который до конца нет никакой возможности, потому, что всякий намёк на нити там кончается – она – их источник, но сама не создана ими.
Интересовался я и тем, можно ли «подняться над бумагой». Как ни странно, дорога есть не только «вниз», но и «вверх» от бытия. Само собою, что бы попасть туда, надо сперва зачерпнуть от Звезды, тогда оседлав «бурю бурь и пламя пламени», можно взвиться и над «потолком». Но ничего интересного там нет, хотя очень красиво и, в отличие от «низа» - спокойно. «Нити» распускаются туда, ничего более не выплетая, и теряютсяь в серебристо-синей бесконечности,. Там из немеряного далёка идут серебряные дожди, там есть какие-то «мошки», «пузыри» и «хлопья», не связанные с нитями вовсе, там есть свет, но сколько не гляди – не видно его источника… К сожалению, мне не удалось забраться далеко: нить, коей я был, нить, что одним концом доставала до Звезды, не могла тянуться бесконечно, а мой взгляд тонул в сиреневом сумраке, ни за что не цепляясь. О природе и назначении этого места у меня так и не сложилось мнения…
А вот внизу, среди «стеблей», есть некие узлы, будто кто-то намного сильнее и опытнее меня, уже пытался переплетать «стебли» по-иному и почему-то запутал. По крайней мере, один из таких узлов воистину огромен: сплошной клубок без малейшей щели. Однажды я попытался забраться в него, но претерпел неудачу. Кто б не его завязал – он сделал это на совесть…
…С тех пор прошло немало лет, и жгучая вера в возможность однажды покинуть тенёта «здесь и сейчас» порядком остыла… Но порой я ловлю себя на мысли: быть может, стоит потеснить все дела и заботы, вновь лежать без сна, прислушиваясь к нездешнему, ловить в воздухе незримое, тянуться за окоём к Звезде Всех Звёзд, изводить себя душевными пытками и головоломными трюками, поставить на кон разум, тело и дух ради самой малой надежды стать взглядом, летящим на молнии…
@темы: Тайна тайн